Завантаження. Почекайте будьласка...
Головна сторінка - ЛадЫжин-история Письменник Морис Сімашко дитинство провів у Ладижині

Письменник Морис Сімашко дитинство провів у Ладижині

4418_simashko.jpg (101.61 Kb)Наш ресурс періодично публікує матеріали по історії нашого міста. З цією метою ми проводимо історичні дослідження, збираємо інформацію про історичні факти, відомих людей, що так чи інакше були пов’язані з нашим містом.
В цьому матеріалі піде мова про відомого письменника, який провів дитинство в Ладижині, Мориса Сімашко. Інформація про цей факт нам стала відома з автобіографічного твору письменника «Четвертий Рим». Батька письменника Давида Лазаревича Шаміса, який згодом став відомим мікробіологом, направили по комсомольській рознарядці завідувати ладижинською школою. Саме в цей період письменник проживав в Ладижині і навчався в ладижинській школі.

З інших джерел ми дізнались, що школою в Ладижині він завідував в період з 1926 року по 1930 рік, тобто автор з народження і до досягнення віку шести років проживав в Ладижині.

Довідка: ШАМІС Давид Лазарович (1902, Голта Ананьївського у. Херсонської губ. – 1972, Алма-Ата), мікробіолог. Д-р біол. наук (1948), професор (1954), ч.-к. АН КазССР (1958). У 1926 закінчив Одеський ін-т нар. освіти. У 1926-30 зав. праця. школою і педагог в Ладижині Вінницької обл. В 1930-33 аспірант Одеського зообиол. ін-ту. У 1933-39 ст. бактеріолог Одеського консервного заводу, в 1939-41 асистент кафедри Одеського держ. ун-ту. У 1944-54 зав. сектором мікробіології АН КазССР, у 1954-56 доц. кафедри Казахського с.-г. ін-ту, в 1956-63 дір. Ін-ту мікробіології і вірусології АН КазССР, в 1963-72 зав. лаб. цього ін-ту. Дослідженнях. в обл. техн. мікробіології, негласних. інтенсифікації винодельч. і хлібопекарського вироб-ва, використання мікроорганізмів і кормопроиз-ва, біосинтезу білка на ростить. гидролизатах та вуглеводнів нафти. Засл. діяч науки КазССР (1966).Соч.: Вивчення дикорослих очеретів Казахстану як сировини для виробництва кормових дріжджів і молочної кислоти. Алма-Ата, 1958; Індукований синтез фосфатази у кормових дріжджів. Алма-Ата, 1974.

Моріс Давидович Сімашко (справжнє прізвище Шаміс, 18 березня 1924, Одеса — 15 грудня 2000, Тель-Авів) — письменник, автор численних творів на теми середньоазіатської і російської історії. Народний письменник Казахстану. Лауреат казахстанської Президентської премії світу і духовної злагоди. Лауреат літературної премії імені Абая 1986 року за переклад на російську мову трилогії В. Есенберлина «Кочівники».

Моріс Сімашко займає особливе місце в казахстанській і радянської літератури, утім, на сьогодні можна з упевненістю сказати, що він відбувся як письменник світового масштабу. Він був одним із засновників школи історичного роману в Центральній Азії, його романи і повісті переводилися більш ніж на 40 мов світу, за його сценаріями поставлено п'ять кінофільмів.

«Сімашко» – це письменницький псевдонім Моріса Давидовича, який він придумав собі сам. Це перегорнута прізвище «Шаміс» плюс закінчення «ко». Моріс Давидович народився 18 березня 1924 року в Одесі, в інтернаціональній родині одеського єврея і поволзькій німкені. 18 березня – день Паризької Комуни, став важливим символом державної пропаганди в СРСР. В честь нього майбутній письменник і отримав своє французьке ім'я «Моріс».http//lad.vn.ua/uploads/images/foto/2271_large.jpg

Його батько Давид Лазарович Шаміс, працював бактеріологом на Україні, був арештований в 1937 році, але незабаром відпущений і пізніше став першим директором Казахського інституту мікробіології в Алма-Аті. Мати вчилася на математичному факультеті. Війна застала Моріса Симашко в Одесі, незабаром він і його сім'я евакуювалися в туркменський місто Мари (названий на честь стародавнього міста Мерв).

Після школи майбутній письменник вступив у дворічний учительський інститут на відділення російської мови і літератури. У 1943 році його заяву про направлення в діючу армію було задоволено – Моріс Давидович закінчив снайперську школу і в роки війни служив на туркменсько-іранському кордоні.

У 1946 році Моріс Сімашко закінчив Одеський учительський інститут, в 1950 – заочне відділення факультету журналістики Казахського університету ім. Кірова. Працював шкільним учителем спочатку в рідній Одесі, а потім у місті Мари. Після отримання диплома журналіста працював спецкором «Туркменської іскри», а потім власкором таких видань, як «Радянська культура», «Учительська газета». Переїхавши в Алма-Ату, працював у журналі «Простір» та видавництві «Жазушы». Складався в Спілці письменників Казахстану, керував казахським ПЕН-клубом. Став видним казахстанським письменником, перекладачем з казахської мови.
Найбільш відомі такі його твори, як цикл «Повісті Червоних і Чорних Пісків» («Спокуса Фраги», «Емшан», «Парфянська балада», «В Чорних пісках», «Хадж Хайяма»); повість «Гу-га», романи «Маздак» (1971), «Спокута дабира» (1979), «Комісар Джангильдин» (1978), «Дзвін» (1982), «Семіраміда» (1988), останній його роман «Четвертий Рим».

Його остання книга «Четвертий Рим», за відгуками читачів і літературознавців, стала своєрідним підсумком його життя, в тому числі, і письменницької. Довгі роки «Четвертий Рим» існував лише в журнальному і рукописному варіантах. І тільки в минулому році книга була видана в Алмати з передмовою Р. Бельгера. Відомий літературознавець Ст. Бадіков так відгукувався про рукописи роману: «Четвертий Рим» став духовним заповітом Моріса Сімашко... Її за аналогією з відомим романом Альфреда Мюссе, можна теж назвати «сповіддю сина століття», в якій відчувається живе дихання людини та історії. В самому факті її існування вже відображений феномен творчого безсмертя її автора».

В кінці життя, в 1999 році, у віці 75 років Моріс Давидович Сімашко поїхав на свою історичну батьківщину, в Ізраїль. На жаль, вже через рік письменника не стало... Кажуть, він сильно тужив за Казахстаном, за своїм друзями, своїми вірними читачами.
Пропонуємо прочитати уривок з роману «Четвертий Рим», що стосується дитинства автора в Ладижині. Даємо мовою оригінала ( російською).

За матеріалами unikaz.asia

ИЗ КНИГИ “ЧЕТВЕРТЫЙ РИМ”

Журнальный вариант

Состоял, не привлекался…

Из “Личного листка по учету кадров”

Не представляю, к какому литературному жанру отнести написанное. Просто биографией это все же не назовешь, для исторических заметок тут слишком много личностного, для политического исследования – мало серьезности, сатиру я тоже не собирался писать, назвать это “Повестью о жизни” – банально. Роман? Но помнится определение сущности этого жанра классиком русской сатиры в трех словах: “она приподняла подол”. С этим мог бы соперничать другой роман, где “она еще выше приподняла подол”. Не дожил классик до наших дней, когда подолы вовсе отменены. Какой уж тут роман, тем более что “подолы” я разбросал по другим вещам!..



1. РОДИЛСЯ, НЕ КРЕСТИЛСЯ

А родился я в студенческом общежитии Одесского института народного образования (в прошлом Императорского Новороссийского университета, в будущем – Одесского государственного университете имени И. И. Мечникова), в интернациональной семье. Отец, в свое время учившийся в хедере, затем в фабзавуче, воевавший в гражданскую войну, заканчивал биологический факультет. Мать, закончившая лютеранскую гимназию, вынуждена была из-за моего рождения уйти с третьего курса немецкого отделения математического факультета (были тогда такие национальные отделения в высших учебных заведениях). И поскольку родился я 18 марта, мои родители в честь Парижской коммуны дали мне французское имя. В интервью для газеты “Монд” я как-то сказал, что не было бы революции в России – я бы не родился...

Знаю, что моей матери приходилось мыть полы у богатых нэпманов, а отец к студенческой стипендии подрабатывал в качестве управдома. Это была типичная молодая семья первого десятилетия революции. Они не носили колец, брошек, сережек и молча презирали тех, кто пытался как-то “по-буржуазному” украсить себя. Смотрю на их фотографию: они и без этого были красивы.

Первые мои воспоминания – веранда со стеклянной дверью и выходом прямо в сад, где росли вишни и были грядки с огурцами. Поперек справа стояло одноэтажное здание школы, откуда слышались разноязычные детские голоса. Это было на Винниччине, в местечке Ладыжин, куда отца по комсомольской разнарядке направили заведовать школой. При впоследствии “разоблаченном за национализм” наркоме просвещения Украины Скрыпнике в школе были украинские и еврейские классы. А еще помню, как соседка тетка Горпына купала меня в деревянном корыте, приговаривая: “Ручкы, ножкы, жопку трошкы!” Наверное, с тех младенческих лет звучный и прекрасный, поистине славянский украинский язык стал моим родным наравне с русским. А еще тетка Горпына как-то повела меня в церковь. Было это весной, Буг разлился, и мы долго шли через половодье по качающимся доскам к чуть слышному за синими лесами звону. В церкви было полутемно, десятка полтора людей жались друг к другу. Я видел испуганные глаза батюшки, не совмещаемые со всей его осанистой фигурой, и понял, что об этом нельзя рассказывать дома.

Остальное вряд ли интересно читателю: как фельдшер надрезал мне нарыв на щеке, и было очень больно. Или как я ел вишни прямо с ветки, доставая их ртом. Отец говорил, что следует мыть эти вишни перед едой, а мать махала рукой: “Здоровее будет!” Но то, что произошло позже, врезалось в мою память на всю жизнь...

Он был бандит, Бондарь, и лежал головой к забору. Его боялись и мертвого. Это я точно помню, хоть не было мне тогда, по-видимому, и четырех лет. Держась за куст бузины, я смотрел из школьного сада сквозь щель в заборе на площадь. Он лежал в двух шагах, и в жизнь мою до конца моих дней вошла откинутая в бурьян голова с буйно разбросанным русым волосом. Лишь бровь на белом лице была темной, круто изогнутой к запачканному пылью виску. Его бросили здесь, на краю площади, чтобы все увидели и убедились, что знаменитый Бондарь убит и некого больше бояться в тульчинских лесах. Однако конная милиция стояла у въезда на площадь. На мосту через речку и по обе стороны забора тоже стояли милиционеры, но никто не подходил ближе, чем за пятнадцать шагов. Я до сих пор помню этот общий страх к неживому человеку. На нем была белая нательная рубаха, босые чистые ноги торчали из штанов с тесемками. Никакой крови я не видел. Милиционер с высоты коня негромко прикрикнул на меня: “Гей, хлопчик... не можно тебе тут!”

Где-то тогда и явилось это имя. Даже не имя, а некое понятие. Оно содержалось в воздухе, с утренними тенями залегая в балках, садах, перелесках. А к ночи вдруг взрывалось выстрелами, сполохами огня и затем похоронами в обитых кумачом гробах с троекратными залпами в небо. К слову “Бондарь” неотвратимо добавилось слово “петлюровщина”, и глаза учеников в еврейских классах были расширенно-тревожные. Это был привычный во все времена каинов знак контрреволюции: “Бить жидов и коммунистов!” Меченное этим знаком уже не могло отмыться...

Но что-то там было не так. Рядом с понятием “Бондарь” явилось имя Гриша. Оно прозвучало в тихом ночном разговоре родителей. Уже потом, сделавшись старше, я осознал все компоненты трагедии. Отец мой, естественно, был членом не то укома, не то еще какого-то комсомольского органа. А Бондарь тоже был некогда убежденным комсомольцем и знал отца. Мне так и осталась до конца неизвестной степень их близости. Это были годы уполномоченных с наганами в руках. Начало крутой коллективизации: с реквизицией скота, обобществлением птицы... Завершалось это потоками бредущих по жидкой грязи людей: стариков и молодых, женщин с детьми на руках в сопровождении молчаливого, исполненного классовой непримиримости конвоя. Тогда комсомолец Григорий Бондарь ушел в Тульчинские леса...

Происходившее выстраивалось в памяти много лет спустя из всплесков воспоминаний, обрывков разговоров, неотвратимого осмысления собранных вместе разнородных осколков. Но я точно помню материнскую тревогу, когда отец собрался в Тульчин со школьным отчетом. “Бондарь” – это повторялось дома, на улице, в школе, где я путался под ногами, мешая всеобщей ликвидации безграмотности. Только тетка Горпына молчала, поджав губы.

Прошел день, как ушел отец, потом наступила ночь с привычными выстрелами и заревом у горизонта. Мать не спала и все подходила к стеклянной двери, за которой темнел школьный сад. Потом опять был день и снова ночь. Так прошли четыре дня, и вдруг стихла шумная детская беготня во дворе. Учителя и ученики стояли молча и смотрели на отца, который шел от школьных ворот к дому. Все в местечке знали, что по дороге в округ он был захвачен бандитами...

Подробностей я не помню. Приходили какие-то люди, среди них – начальник милиции, тоже член укома. Кто-то приезжал из округа, потом отец два или три раза ездил в Тульчин и зачем-то в Гайсин. Мне понятным это стало много позже: от отца требовали объяснений, почему бандиты отпустили его. Ведь “петлюровщина” и все остальное...

Ночью горела прикрученная керосиновая лампа. Я не спал и слышал, о чем тихо рассказывал отец. Сам Бондарь вышел из леса и позвал его к себе. Они пришли на хутор, и там отец пробыл с ним целые сутки. Они пили, ели и разговаривали.

– Откуда ж та напасть на селянство?.. Нет такого у Ленина, Давид!

Это, схватившись руками за голову, все повторял у ночного костра в лесу Бондарь. Потом он сам проводил отца к дороге на Тульчин. Там они попрощались и разошлись.

В то же лето и увидел я Бондаря сквозь доски забора. Отец сидел в комнате, положив обе руки на стол. Мать хотела пройти к убитому, но милиционер поставил лошадь поперек тропинки в саду и не пропустил ее. Тетка Горпына поставила свечку к иконе в углу и тихо, беззвучно молилась. Я сидел рядом...

Мы жили уже в Одессе, на улице Свердлова, 17. Закончивший аспирантуру отец работал бактериологом на консервном заводе имени Ленина и на полставки – в только что построенном в порту у самого мола огромном и белом, на целый квартал, холодильнике. Осенью в городе появились первые голодающие. Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев-беспризорников и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые: у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал. Беспризорники что-то воровали в порту или на Привозе, порой вырывали хлеб из рук у зазевавшихся женщин. Эти же сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же, на новую асфальтовую мостовую. Их места занимали другие. Просить что-нибудь было бессмысленно. По карточкам в распределителе научных работников мать получала по фунту черного вязкого хлеба на работающего, полтора фунта пшена на месяц и три-четыре сухие тарани. Эта деликатесная рыба была тогда основной едой:

Йиж тараньку, пый водычку,

Та выконуй пьятыричку!

Одесса шутила...

Это была очередная “неформальная” веха, Тридцать Третий Год. С середины зимы голодающих стало прибавляться, а к весне будто вся Украина бросилась к Черному морю. Теперь уже шли не семьями, а толпами, с черными, высохшими до костей лицами, и детей с ними уже не было. Они лежали в подъездах, парадных, прямо на улицах, и глаза у них были открыты. А мимо нашего окна к портовому спуску день и ночь грохотали кованые фуры, везли зерно, гнали скот. Каждый день от причалов по обе стороны холодильника уходили по три-четыре иностранных парохода с мороженым мясом, маслом, битой птицей, консервами. В городе вместо тарани стали выдавать на месяц по полтора фунта на человека синеватой с прозеленью конины. Мне в тот год предстояло идти в школу. Помню буйный майский дождь. Задрав штаны, мы, припортовые дети, бегали в потоках несущейся вдоль тротуаров воды и во все горло пели:

Телятину, курятину буржуям отдадим,

А Конную-Буденную мы сами поедим!

Это было так или иначе связано с Бондарем, я уже знал...

А потом он возник в угрожающей реальности. Это был тихий родительский разговор. Отец явился из некоего “ниоткуда”, до глаз заросший черным нечеловеческим волосом, неузнаваемо худой, и шел от него тот особенный запах отмирающей плоти, которым мне самому пришлось надышаться уже в войну. Человек все прочувствует только сам, даже опыт отца не служит гарантией понимания сути вещей.

Гудел примус. Отец долго мылся в отгороженной части коммунального коридора. Ел он как-то совсем по-новому, движения его были точные, вроде бы как у слепого...

Была следующая веха – Тридцать Седьмой Год. Отца взяли по дороге с завода домой. Я держал на руках шестимесячную сестру, а следователь внимательно просматривал пеленки в удачно купленной матерью по случаю детской коляске. Несколько ночей по очереди с матерью я стоял на Преображенской наискосок от памятника Воронцову с пушкинскими строками. Арестованных перевозили отсюда, обычно ночью, в тюрьму в открытых грузовиках, и нужно было успеть забросить отцу завернутые в “Чорноморську комуну” полтора килограмма сала. Сотни людей стояли здесь в ожидании молча на зимнем морском ветру.

Учился я сначала в 70-й украинской школе, стоявшей прямо над портом, а потом перешел в пятый класс новой русской 116-й школы, прямо напротив нашего дома. Мне было все равно, потому что оба языка я знал одинаково хорошо. На свою беду, бегая в школьном вестибюле, я не удержался на ногах и головой надколол краешек гипсового бюста М. И. Калинина. Учитель черчения, молодой дородный мужчина со жгучими черными глазами, потребовал у директора Рыгаловой моей общественной изоляции. Рыгалова когда-то училась с моим отцом и не прореагировала на эту патриотическую инициативу. Тогда учитель стал организовывать учеников, чтобы проучили сына врага народа, покусившегося на бюст вождя. Товарищи предупредили меня, и я перестал ходить в школу. А через четыре года этот мой учитель стал одним из самых свирепых офицеров румынской политической полиции в оккупированной Одессе...

Отца обвинили по четырем статьям! Там значились измена Родине, шпионаж, диверсии и еще что-то сопутствующее. По делу было целиком арестовано руководство “Укрконсервтреста” и все директора, главные инженеры и бактериологи рыбоконсервных заводов Азово-Черноморского побережья. В частности, утверждалось, что где-то в Днепропетровске были отравлены консервами двести командиров Красной Армии...

Произошло одновременно закономерное и невероятное. Без технического руководства и бактериологической службы встали все консервные заводы юга страны. Особенно неудобна была остановка завода имени Ленина, работавшего на экспорт. Второй месяц дожидались погрузки в порту иностранные суда. Начинался 38 год. Нарком пищевой промышленности Микоян, уже осведомленный о предстоящей борьбе с клеветниками, взял на поруки все руководство треста, завода, в том числе и моего отца. Вскоре дело прекратили, а некую активистку, написавшую сто тридцать восемь заявлений на врагов народа, расстреляли. Отцу выдали полугодовой оклад, и он купил себе зимнее пальто из драпа с большим каракулевым воротником. Кто-то хранил этот драп еще с дореволюционных времен.

В ночь возвращения отца я услышал опять это имя. Речь шла не о шпионаже и диверсиях, и следователь был совершенно прав. Он искренне не мог понять, почему когда-то в Тульчинском лесу бандит и националист Григорий Бондарь не убил еврея, заведующего школой – моего отца. Это никак не соответствовало расстановке политических сил на Украине, выразившейся в определенных партийных решениях. По имевшимся у следствия некоторым данным, отец с Бондарем обнялись при расставании.

Но я забежал вперед. Вернусь к началу своего осмысления времени. В Ладыжине я помню высокого, сутулого от собственного роста старика в черном сюртуке и с длинной, удивительно белой бородой. Даже фамилию его помню – Гисюк. Это был, что называется, провинциальный интеллигент; жил он неподалеку от школы над самой рекой, и отец часто приходил к нему, беря и меня с собой. Старик щурил глаза и, поднимая вверх палец, говорил: “По закону петлюровцы не должны были делать погромов. Так они их делали против закона!”

Много лет спустя известный лингвист профессор Александр Лазаревич Жовтис, родом из Винницы, рассказывал мне, что еще в тридцать шестом году по городу ходил интеллигентный еврей, бывший член правительства Симона Петлюры. Что же, бойцы Первой Конной, несмотря на верховное командование Троцкого, тоже резали евреев в Польше...


джерело
28 липня 2016 | | Автор:Arhip | Переглядів: 544 Коментарів: 0

Додати коментар

Ви зайшли на сайт як незареєстрований.
Ви можете зареєструватись або увійтипід своїм им'ям.
Також Ви можете увійти через одну із соціальних мереж - Увійти через соцюмережі
Оголошено місячник  добровільної здачі зброї Оголошено місячник добровільної здачі зброї По факту розтрати міжнародної допомоги  в Ладижині відкрито кримінальне провадження По факту розтрати міжнародної допомоги в Ладижині відкрито кримінальне провадження Ладижин потопає у хащах амброзії Ладижин потопає у хащах амброзії В центрі Ладижина  зявилось «джерело»   невідомого походження В центрі Ладижина зявилось «джерело» невідомого походження 	В  Ладижині розгортається  нова медіа-війна навколо комунального радіо В Ладижині розгортається нова медіа-війна навколо комунального радіо Екологи запустили новий еко-проект Екологи запустили новий еко-проект "Екологічна карта Ладижина" Ладижинське водосховище зазнало екологічного впливу Ладижинське водосховище зазнало екологічного впливу   В Ладижині відбувся  перший регіональний екологічний форум «Суспільство ЗА чисте виробництво» В Ладижині відбувся перший регіональний екологічний форум «Суспільство ЗА чисте виробництво» В Ладижині відбувся творчий вечір молодої  поетеси Марійки Брушницької В Ладижині відбувся творчий вечір молодої поетеси Марійки Брушницької   І знову про Четвертинівку.  Конфлікт навколо  передачі майна триває. І знову про Четвертинівку. Конфлікт навколо передачі майна триває. Громадськість запустила новий проект: «Поділля:  ойкумена-інкогнита.  В пошуках минулого». Громадськість запустила новий проект: «Поділля: ойкумена-інкогнита. В пошуках минулого».  Ладижинська громадська рада запустила власний  сайт Ладижинська громадська рада запустила власний сайт Екологи: В Ладижинських хуторах розпахали   під буряки скіфські кургани Екологи: В Ладижинських хуторах розпахали під буряки скіфські кургани 33 канал: Проти екс-працівника колонії сфабрикували справу із наркотиками? 33 канал: Проти екс-працівника колонії сфабрикували справу із наркотиками?

Логін
Пароль