Завантаження. Почекайте будьласка...
Головна сторінка - ЛадЫжин-история Письменник Морис Сімашко дитинство провів у Ладижині

Письменник Морис Сімашко дитинство провів у Ладижині

4418_simashko.jpg (101.61 Kb)Наш ресурс періодично публікує матеріали по історії нашого міста. З цією метою ми проводимо історичні дослідження, збираємо інформацію про історичні факти, відомих людей, що так чи інакше були пов’язані з нашим містом.
В цьому матеріалі піде мова про відомого письменника, який провів дитинство в Ладижині, Мориса Сімашко. Інформація про цей факт нам стала відома з автобіографічного твору письменника «Четвертий Рим». Батька письменника Давида Лазаревича Шаміса, який згодом став відомим мікробіологом, направили по комсомольській рознарядці завідувати ладижинською школою. Саме в цей період письменник проживав в Ладижині і навчався в ладижинській школі.

З інших джерел ми дізнались, що школою в Ладижині він завідував в період з 1926 року по 1930 рік, тобто автор з народження і до досягнення віку шести років проживав в Ладижині.

Довідка: ШАМІС Давид Лазарович (1902, Голта Ананьївського у. Херсонської губ. – 1972, Алма-Ата), мікробіолог. Д-р біол. наук (1948), професор (1954), ч.-к. АН КазССР (1958). У 1926 закінчив Одеський ін-т нар. освіти. У 1926-30 зав. праця. школою і педагог в Ладижині Вінницької обл. В 1930-33 аспірант Одеського зообиол. ін-ту. У 1933-39 ст. бактеріолог Одеського консервного заводу, в 1939-41 асистент кафедри Одеського держ. ун-ту. У 1944-54 зав. сектором мікробіології АН КазССР, у 1954-56 доц. кафедри Казахського с.-г. ін-ту, в 1956-63 дір. Ін-ту мікробіології і вірусології АН КазССР, в 1963-72 зав. лаб. цього ін-ту. Дослідженнях. в обл. техн. мікробіології, негласних. інтенсифікації винодельч. і хлібопекарського вироб-ва, використання мікроорганізмів і кормопроиз-ва, біосинтезу білка на ростить. гидролизатах та вуглеводнів нафти. Засл. діяч науки КазССР (1966).Соч.: Вивчення дикорослих очеретів Казахстану як сировини для виробництва кормових дріжджів і молочної кислоти. Алма-Ата, 1958; Індукований синтез фосфатази у кормових дріжджів. Алма-Ата, 1974.

Моріс Давидович Сімашко (справжнє прізвище Шаміс, 18 березня 1924, Одеса — 15 грудня 2000, Тель-Авів) — письменник, автор численних творів на теми середньоазіатської і російської історії. Народний письменник Казахстану. Лауреат казахстанської Президентської премії світу і духовної злагоди. Лауреат літературної премії імені Абая 1986 року за переклад на російську мову трилогії В. Есенберлина «Кочівники».

Моріс Сімашко займає особливе місце в казахстанській і радянської літератури, утім, на сьогодні можна з упевненістю сказати, що він відбувся як письменник світового масштабу. Він був одним із засновників школи історичного роману в Центральній Азії, його романи і повісті переводилися більш ніж на 40 мов світу, за його сценаріями поставлено п'ять кінофільмів.

«Сімашко» – це письменницький псевдонім Моріса Давидовича, який він придумав собі сам. Це перегорнута прізвище «Шаміс» плюс закінчення «ко». Моріс Давидович народився 18 березня 1924 року в Одесі, в інтернаціональній родині одеського єврея і поволзькій німкені. 18 березня – день Паризької Комуни, став важливим символом державної пропаганди в СРСР. В честь нього майбутній письменник і отримав своє французьке ім'я «Моріс».http//lad.vn.ua/uploads/images/foto/2271_large.jpg

Його батько Давид Лазарович Шаміс, працював бактеріологом на Україні, був арештований в 1937 році, але незабаром відпущений і пізніше став першим директором Казахського інституту мікробіології в Алма-Аті. Мати вчилася на математичному факультеті. Війна застала Моріса Симашко в Одесі, незабаром він і його сім'я евакуювалися в туркменський місто Мари (названий на честь стародавнього міста Мерв).

Після школи майбутній письменник вступив у дворічний учительський інститут на відділення російської мови і літератури. У 1943 році його заяву про направлення в діючу армію було задоволено – Моріс Давидович закінчив снайперську школу і в роки війни служив на туркменсько-іранському кордоні.

У 1946 році Моріс Сімашко закінчив Одеський учительський інститут, в 1950 – заочне відділення факультету журналістики Казахського університету ім. Кірова. Працював шкільним учителем спочатку в рідній Одесі, а потім у місті Мари. Після отримання диплома журналіста працював спецкором «Туркменської іскри», а потім власкором таких видань, як «Радянська культура», «Учительська газета». Переїхавши в Алма-Ату, працював у журналі «Простір» та видавництві «Жазушы». Складався в Спілці письменників Казахстану, керував казахським ПЕН-клубом. Став видним казахстанським письменником, перекладачем з казахської мови.
Найбільш відомі такі його твори, як цикл «Повісті Червоних і Чорних Пісків» («Спокуса Фраги», «Емшан», «Парфянська балада», «В Чорних пісках», «Хадж Хайяма»); повість «Гу-га», романи «Маздак» (1971), «Спокута дабира» (1979), «Комісар Джангильдин» (1978), «Дзвін» (1982), «Семіраміда» (1988), останній його роман «Четвертий Рим».

Його остання книга «Четвертий Рим», за відгуками читачів і літературознавців, стала своєрідним підсумком його життя, в тому числі, і письменницької. Довгі роки «Четвертий Рим» існував лише в журнальному і рукописному варіантах. І тільки в минулому році книга була видана в Алмати з передмовою Р. Бельгера. Відомий літературознавець Ст. Бадіков так відгукувався про рукописи роману: «Четвертий Рим» став духовним заповітом Моріса Сімашко... Її за аналогією з відомим романом Альфреда Мюссе, можна теж назвати «сповіддю сина століття», в якій відчувається живе дихання людини та історії. В самому факті її існування вже відображений феномен творчого безсмертя її автора».

В кінці життя, в 1999 році, у віці 75 років Моріс Давидович Сімашко поїхав на свою історичну батьківщину, в Ізраїль. На жаль, вже через рік письменника не стало... Кажуть, він сильно тужив за Казахстаном, за своїм друзями, своїми вірними читачами.
Пропонуємо прочитати уривок з роману «Четвертий Рим», що стосується дитинства автора в Ладижині. Даємо мовою оригінала ( російською).

За матеріалами unikaz.asia

ИЗ КНИГИ “ЧЕТВЕРТЫЙ РИМ”

Журнальный вариант

Состоял, не привлекался…

Из “Личного листка по учету кадров”

Не представляю, к какому литературному жанру отнести написанное. Просто биографией это все же не назовешь, для исторических заметок тут слишком много личностного, для политического исследования – мало серьезности, сатиру я тоже не собирался писать, назвать это “Повестью о жизни” – банально. Роман? Но помнится определение сущности этого жанра классиком русской сатиры в трех словах: “она приподняла подол”. С этим мог бы соперничать другой роман, где “она еще выше приподняла подол”. Не дожил классик до наших дней, когда подолы вовсе отменены. Какой уж тут роман, тем более что “подолы” я разбросал по другим вещам!..



1. РОДИЛСЯ, НЕ КРЕСТИЛСЯ

А родился я в студенческом общежитии Одесского института народного образования (в прошлом Императорского Новороссийского университета, в будущем – Одесского государственного университете имени И. И. Мечникова), в интернациональной семье. Отец, в свое время учившийся в хедере, затем в фабзавуче, воевавший в гражданскую войну, заканчивал биологический факультет. Мать, закончившая лютеранскую гимназию, вынуждена была из-за моего рождения уйти с третьего курса немецкого отделения математического факультета (были тогда такие национальные отделения в высших учебных заведениях). И поскольку родился я 18 марта, мои родители в честь Парижской коммуны дали мне французское имя. В интервью для газеты “Монд” я как-то сказал, что не было бы революции в России – я бы не родился...

Знаю, что моей матери приходилось мыть полы у богатых нэпманов, а отец к студенческой стипендии подрабатывал в качестве управдома. Это была типичная молодая семья первого десятилетия революции. Они не носили колец, брошек, сережек и молча презирали тех, кто пытался как-то “по-буржуазному” украсить себя. Смотрю на их фотографию: они и без этого были красивы.

Первые мои воспоминания – веранда со стеклянной дверью и выходом прямо в сад, где росли вишни и были грядки с огурцами. Поперек справа стояло одноэтажное здание школы, откуда слышались разноязычные детские голоса. Это было на Винниччине, в местечке Ладыжин, куда отца по комсомольской разнарядке направили заведовать школой. При впоследствии “разоблаченном за национализм” наркоме просвещения Украины Скрыпнике в школе были украинские и еврейские классы. А еще помню, как соседка тетка Горпына купала меня в деревянном корыте, приговаривая: “Ручкы, ножкы, жопку трошкы!” Наверное, с тех младенческих лет звучный и прекрасный, поистине славянский украинский язык стал моим родным наравне с русским. А еще тетка Горпына как-то повела меня в церковь. Было это весной, Буг разлился, и мы долго шли через половодье по качающимся доскам к чуть слышному за синими лесами звону. В церкви было полутемно, десятка полтора людей жались друг к другу. Я видел испуганные глаза батюшки, не совмещаемые со всей его осанистой фигурой, и понял, что об этом нельзя рассказывать дома.

Остальное вряд ли интересно читателю: как фельдшер надрезал мне нарыв на щеке, и было очень больно. Или как я ел вишни прямо с ветки, доставая их ртом. Отец говорил, что следует мыть эти вишни перед едой, а мать махала рукой: “Здоровее будет!” Но то, что произошло позже, врезалось в мою память на всю жизнь...

Он был бандит, Бондарь, и лежал головой к забору. Его боялись и мертвого. Это я точно помню, хоть не было мне тогда, по-видимому, и четырех лет. Держась за куст бузины, я смотрел из школьного сада сквозь щель в заборе на площадь. Он лежал в двух шагах, и в жизнь мою до конца моих дней вошла откинутая в бурьян голова с буйно разбросанным русым волосом. Лишь бровь на белом лице была темной, круто изогнутой к запачканному пылью виску. Его бросили здесь, на краю площади, чтобы все увидели и убедились, что знаменитый Бондарь убит и некого больше бояться в тульчинских лесах. Однако конная милиция стояла у въезда на площадь. На мосту через речку и по обе стороны забора тоже стояли милиционеры, но никто не подходил ближе, чем за пятнадцать шагов. Я до сих пор помню этот общий страх к неживому человеку. На нем была белая нательная рубаха, босые чистые ноги торчали из штанов с тесемками. Никакой крови я не видел. Милиционер с высоты коня негромко прикрикнул на меня: “Гей, хлопчик... не можно тебе тут!”

Где-то тогда и явилось это имя. Даже не имя, а некое понятие. Оно содержалось в воздухе, с утренними тенями залегая в балках, садах, перелесках. А к ночи вдруг взрывалось выстрелами, сполохами огня и затем похоронами в обитых кумачом гробах с троекратными залпами в небо. К слову “Бондарь” неотвратимо добавилось слово “петлюровщина”, и глаза учеников в еврейских классах были расширенно-тревожные. Это был привычный во все времена каинов знак контрреволюции: “Бить жидов и коммунистов!” Меченное этим знаком уже не могло отмыться...

Но что-то там было не так. Рядом с понятием “Бондарь” явилось имя Гриша. Оно прозвучало в тихом ночном разговоре родителей. Уже потом, сделавшись старше, я осознал все компоненты трагедии. Отец мой, естественно, был членом не то укома, не то еще какого-то комсомольского органа. А Бондарь тоже был некогда убежденным комсомольцем и знал отца. Мне так и осталась до конца неизвестной степень их близости. Это были годы уполномоченных с наганами в руках. Начало крутой коллективизации: с реквизицией скота, обобществлением птицы... Завершалось это потоками бредущих по жидкой грязи людей: стариков и молодых, женщин с детьми на руках в сопровождении молчаливого, исполненного классовой непримиримости конвоя. Тогда комсомолец Григорий Бондарь ушел в Тульчинские леса...

Происходившее выстраивалось в памяти много лет спустя из всплесков воспоминаний, обрывков разговоров, неотвратимого осмысления собранных вместе разнородных осколков. Но я точно помню материнскую тревогу, когда отец собрался в Тульчин со школьным отчетом. “Бондарь” – это повторялось дома, на улице, в школе, где я путался под ногами, мешая всеобщей ликвидации безграмотности. Только тетка Горпына молчала, поджав губы.

Прошел день, как ушел отец, потом наступила ночь с привычными выстрелами и заревом у горизонта. Мать не спала и все подходила к стеклянной двери, за которой темнел школьный сад. Потом опять был день и снова ночь. Так прошли четыре дня, и вдруг стихла шумная детская беготня во дворе. Учителя и ученики стояли молча и смотрели на отца, который шел от школьных ворот к дому. Все в местечке знали, что по дороге в округ он был захвачен бандитами...

Подробностей я не помню. Приходили какие-то люди, среди них – начальник милиции, тоже член укома. Кто-то приезжал из округа, потом отец два или три раза ездил в Тульчин и зачем-то в Гайсин. Мне понятным это стало много позже: от отца требовали объяснений, почему бандиты отпустили его. Ведь “петлюровщина” и все остальное...

Ночью горела прикрученная керосиновая лампа. Я не спал и слышал, о чем тихо рассказывал отец. Сам Бондарь вышел из леса и позвал его к себе. Они пришли на хутор, и там отец пробыл с ним целые сутки. Они пили, ели и разговаривали.

– Откуда ж та напасть на селянство?.. Нет такого у Ленина, Давид!

Это, схватившись руками за голову, все повторял у ночного костра в лесу Бондарь. Потом он сам проводил отца к дороге на Тульчин. Там они попрощались и разошлись.

В то же лето и увидел я Бондаря сквозь доски забора. Отец сидел в комнате, положив обе руки на стол. Мать хотела пройти к убитому, но милиционер поставил лошадь поперек тропинки в саду и не пропустил ее. Тетка Горпына поставила свечку к иконе в углу и тихо, беззвучно молилась. Я сидел рядом...

Мы жили уже в Одессе, на улице Свердлова, 17. Закончивший аспирантуру отец работал бактериологом на консервном заводе имени Ленина и на полставки – в только что построенном в порту у самого мола огромном и белом, на целый квартал, холодильнике. Осенью в городе появились первые голодающие. Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев-беспризорников и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые: у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал. Беспризорники что-то воровали в порту или на Привозе, порой вырывали хлеб из рук у зазевавшихся женщин. Эти же сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же, на новую асфальтовую мостовую. Их места занимали другие. Просить что-нибудь было бессмысленно. По карточкам в распределителе научных работников мать получала по фунту черного вязкого хлеба на работающего, полтора фунта пшена на месяц и три-четыре сухие тарани. Эта деликатесная рыба была тогда основной едой:

Йиж тараньку, пый водычку,

Та выконуй пьятыричку!

Одесса шутила...

Это была очередная “неформальная” веха, Тридцать Третий Год. С середины зимы голодающих стало прибавляться, а к весне будто вся Украина бросилась к Черному морю. Теперь уже шли не семьями, а толпами, с черными, высохшими до костей лицами, и детей с ними уже не было. Они лежали в подъездах, парадных, прямо на улицах, и глаза у них были открыты. А мимо нашего окна к портовому спуску день и ночь грохотали кованые фуры, везли зерно, гнали скот. Каждый день от причалов по обе стороны холодильника уходили по три-четыре иностранных парохода с мороженым мясом, маслом, битой птицей, консервами. В городе вместо тарани стали выдавать на месяц по полтора фунта на человека синеватой с прозеленью конины. Мне в тот год предстояло идти в школу. Помню буйный майский дождь. Задрав штаны, мы, припортовые дети, бегали в потоках несущейся вдоль тротуаров воды и во все горло пели:

Телятину, курятину буржуям отдадим,

А Конную-Буденную мы сами поедим!

Это было так или иначе связано с Бондарем, я уже знал...

А потом он возник в угрожающей реальности. Это был тихий родительский разговор. Отец явился из некоего “ниоткуда”, до глаз заросший черным нечеловеческим волосом, неузнаваемо худой, и шел от него тот особенный запах отмирающей плоти, которым мне самому пришлось надышаться уже в войну. Человек все прочувствует только сам, даже опыт отца не служит гарантией понимания сути вещей.

Гудел примус. Отец долго мылся в отгороженной части коммунального коридора. Ел он как-то совсем по-новому, движения его были точные, вроде бы как у слепого...

Была следующая веха – Тридцать Седьмой Год. Отца взяли по дороге с завода домой. Я держал на руках шестимесячную сестру, а следователь внимательно просматривал пеленки в удачно купленной матерью по случаю детской коляске. Несколько ночей по очереди с матерью я стоял на Преображенской наискосок от памятника Воронцову с пушкинскими строками. Арестованных перевозили отсюда, обычно ночью, в тюрьму в открытых грузовиках, и нужно было успеть забросить отцу завернутые в “Чорноморську комуну” полтора килограмма сала. Сотни людей стояли здесь в ожидании молча на зимнем морском ветру.

Учился я сначала в 70-й украинской школе, стоявшей прямо над портом, а потом перешел в пятый класс новой русской 116-й школы, прямо напротив нашего дома. Мне было все равно, потому что оба языка я знал одинаково хорошо. На свою беду, бегая в школьном вестибюле, я не удержался на ногах и головой надколол краешек гипсового бюста М. И. Калинина. Учитель черчения, молодой дородный мужчина со жгучими черными глазами, потребовал у директора Рыгаловой моей общественной изоляции. Рыгалова когда-то училась с моим отцом и не прореагировала на эту патриотическую инициативу. Тогда учитель стал организовывать учеников, чтобы проучили сына врага народа, покусившегося на бюст вождя. Товарищи предупредили меня, и я перестал ходить в школу. А через четыре года этот мой учитель стал одним из самых свирепых офицеров румынской политической полиции в оккупированной Одессе...

Отца обвинили по четырем статьям! Там значились измена Родине, шпионаж, диверсии и еще что-то сопутствующее. По делу было целиком арестовано руководство “Укрконсервтреста” и все директора, главные инженеры и бактериологи рыбоконсервных заводов Азово-Черноморского побережья. В частности, утверждалось, что где-то в Днепропетровске были отравлены консервами двести командиров Красной Армии...

Произошло одновременно закономерное и невероятное. Без технического руководства и бактериологической службы встали все консервные заводы юга страны. Особенно неудобна была остановка завода имени Ленина, работавшего на экспорт. Второй месяц дожидались погрузки в порту иностранные суда. Начинался 38 год. Нарком пищевой промышленности Микоян, уже осведомленный о предстоящей борьбе с клеветниками, взял на поруки все руководство треста, завода, в том числе и моего отца. Вскоре дело прекратили, а некую активистку, написавшую сто тридцать восемь заявлений на врагов народа, расстреляли. Отцу выдали полугодовой оклад, и он купил себе зимнее пальто из драпа с большим каракулевым воротником. Кто-то хранил этот драп еще с дореволюционных времен.

В ночь возвращения отца я услышал опять это имя. Речь шла не о шпионаже и диверсиях, и следователь был совершенно прав. Он искренне не мог понять, почему когда-то в Тульчинском лесу бандит и националист Григорий Бондарь не убил еврея, заведующего школой – моего отца. Это никак не соответствовало расстановке политических сил на Украине, выразившейся в определенных партийных решениях. По имевшимся у следствия некоторым данным, отец с Бондарем обнялись при расставании.

Но я забежал вперед. Вернусь к началу своего осмысления времени. В Ладыжине я помню высокого, сутулого от собственного роста старика в черном сюртуке и с длинной, удивительно белой бородой. Даже фамилию его помню – Гисюк. Это был, что называется, провинциальный интеллигент; жил он неподалеку от школы над самой рекой, и отец часто приходил к нему, беря и меня с собой. Старик щурил глаза и, поднимая вверх палец, говорил: “По закону петлюровцы не должны были делать погромов. Так они их делали против закона!”

Много лет спустя известный лингвист профессор Александр Лазаревич Жовтис, родом из Винницы, рассказывал мне, что еще в тридцать шестом году по городу ходил интеллигентный еврей, бывший член правительства Симона Петлюры. Что же, бойцы Первой Конной, несмотря на верховное командование Троцкого, тоже резали евреев в Польше...


джерело
28 липня 2016 | | Автор:Arhip | Переглядів: 813 Коментарів: 0

Додати коментар

Ви зайшли на сайт як незареєстрований.
Ви можете зареєструватись або увійтипід своїм им'ям.
Також Ви можете увійти через одну із соціальних мереж - Увійти через соцюмережі
В Ладижині відбувся другий  екологічний форум В Ладижині відбувся другий екологічний форум "Суспільство ЗА чисте виробництво" Ладижинська мерія  оцінила доступність  інфраструктури міста для людей з інвалідністю Ладижинська мерія оцінила доступність інфраструктури міста для людей з інвалідністю  В суді розглядається справа з приводу  порушення ліцензійних умов  ладижинським підприємством В суді розглядається справа з приводу порушення ліцензійних умов ладижинським підприємством Громадське обговорення:    інвестиційні проекти  в сфері ЖКГ Ладижинської ТЕС  на 2019 рік Громадське обговорення: інвестиційні проекти в сфері ЖКГ Ладижинської ТЕС на 2019 рік Читачі центральної бібліотеки  працювали бібліотекарями в рамках акції Читачі центральної бібліотеки працювали бібліотекарями в рамках акції "Бібліотекар на годину Ладижинські рятувальники провели екскурсію для учнів школи № 3 Ладижинські рятувальники провели екскурсію для учнів школи № 3 Тростянецький спиртовий завод вкладе 1, 9  млн. грн. в заходи по  вирішенню екологічних проблем Тростянецький спиртовий завод вкладе 1, 9 млн. грн. в заходи по вирішенню екологічних проблем Повідомлення Тростянецького ОРВК про осінній призов  на строкову військову службу Повідомлення Тростянецького ОРВК про осінній призов на строкову військову службу Бюджет міста заробив 2, 6 млн. грн. за розміщення бюджетних коштів на депозит Бюджет міста заробив 2, 6 млн. грн. за розміщення бюджетних коштів на депозит За 9 місяців цього року загальна частина бюджету перевиконана  на 33 млн. грн. За 9 місяців цього року загальна частина бюджету перевиконана на 33 млн. грн. Школа № 4 перемогла на міських змаганнях по футболу серед учнів 9-11 класів Школа № 4 перемогла на міських змаганнях по футболу серед учнів 9-11 класів Ладижинське водосховище зариблять дволітками коропа, товстолоба,  карася та білого амура Ладижинське водосховище зариблять дволітками коропа, товстолоба, карася та білого амура На Ладижинському водосховищі затримали  браконьєрів На Ладижинському водосховищі затримали браконьєрів Ладижинську міську раду   зобов`язали скасувати рішення аукціону на  12, 9 млн. грн. Ладижинську міську раду зобов`язали скасувати рішення аукціону на 12, 9 млн. грн.

Логін
Пароль